В. Служивцев   

Об искусстве

Обычно, когда произносится слово «искусство», мы представляем некое разделение труда. Одни люди просто живут, а другие, кроме того, ещё и занимаются искусством. Мы отделили искусство от жизни, в то время как оно есть орган жизни, в котором как раз и рождаются наши возможные чувства и наши смыслы. По словам М. Мамардашвили: «То, что есть на самом деле, всегда закрыто кажущейся жизнью и нашей психологией, сплетённой с этой кажущейся жизнью, экраном наших психологических возможностей, а за этим экраном - реальность. И путь к ней лежит через искусство в том широком смысле слова, когда мы можем создавать соответствующие конструкции, которые способны генерировать в нас какие-то состояния. Состояния понимания, чувства, воображения и т.д.»

Но диагноз общего состояния собственно искусства, в том числе и традиционного, заключается в отрыве от духовной составляющей культуры. Традиционное искусство, включаясь в «мейнстрим», неизбежно производит симулякры (от лат. simulacrum - нечто подобное действительной вещи, являющейся её мёртвой имитацией; так как мёртвая имитация производится живым человеком, она им оживляется, но мы видим лишь бледную тень настоящего). Искусство воспринимается как украшение жизни или сублимация, хотя оно нам необходимо, прежде всего, как упорядочивание хаоса, в котором мы находимся, для его элементарной организации. Искусство учит жить в мире парадоксов и нелепостей, которые, тем не менее, имеют особый смысл.

Однако в современном мире художественная составляющая традиционного искусства стремительно теряется. Аутентичность подменяется самодеятельностью, творчество - коммерческим производством. Наиболее цинично выражает эту тенденцию массовая культура, где интерес к традиции, к наследию прошлого, к культурной экзотике целиком переносится на уровень дизайна и реквизита. Всё, что связано с традиционным, народным, национальным, находится в маргинальном состоянии. Эпоха анти-традиции, когда храмы взрывали, сменилась эпохой контр-традиции, когда их превращают в декорации для очередного шоу, и большую опасность приобретает не прямое отрицание традиции, а ее подделка.

Проблема не в отсутствии интереса к традиции, а в том, что этот интерес принимает сегодня извращенную и губительную для нее форму. Сегодня господствует музейно-формалистическое отношение к традиции, при котором художественное наследие вырождается в стилизацию и имитацию. Формализм выражается в том, что на первом месте стоит интерес к внешней форме традиции, к стилистике и эстетике, а не к её духовной основе.

Обретение культурной целостности (а значит и самоидентификации) возможно, прежде всего, на пути освобождения от европоцентристской культурной модели и возврата к национальным культурам - к обретению потерянного. Существуют, однако, достаточно обоснованные сомнения в реальности такого пути: «В наше время, время всеобщей унификации культур, время формирования своего микромира, движения в защиту национальных культур представляются нелогичными, совершенно ничем не обусловленными. Где, в каких тайниках несколько столетий подряд хранились формулы заклинаний, секреты шаманского искусства, кузнечного ремесла, сложные по форме, содержанию, исполнению родовые культовые обряды?». Можно ответить: они в нас, и мы должны только пробудиться. Не нужно искать никаких тайников. Здесь не применим рациональный подход, в том числе историко-этнографический. Иначе мы будем отождествлять значение с описанием. Язык искусства - язык символических форм, тайна искусства - тайна символа.

Поскольку искусство относится к недискурсивному типу символизма, оно принципиально не переводится на язык логики, а познаётся, прежде всего, с помощью интуиции и чувства. Смысл традиционного искусства как части духовной культуры нельзя дешифровать простым усилием рассудка, в него надо вжиться. То же можно сказать о семантической эстетике, которая, по сути, отрицает образную природу искусства. Семиотика и структурализм лишь науки о знаках, поэтому процедуры эстетической дифференциации и иерархизации выглядят здесь иллюзорно. Если задача воспринимающего состоит только в расшифровке символов, то объект анализа вообще не является произведением искусства, он тогда просто не должен восприниматься как художественный.

Другая заметная тенденция нашего времени - объяснение сущности традиционной культуры и искусства с точки зрения конкретного временного пространства, а именно, с позиции язычества. Как будто с тех пор ничего не произошло. Здесь опять-таки наблюдается тяга к однозначным мёртвым формулировкам. Смысл традиционной культуры и искусства объективно осуществляет себя не как наличность, но как динамическая тенденция в развитии символических сцеплений. Традиционное искусство, создавая целостный образ мира, всегда соотносит его с духовными ценностями.

Уже то обстоятельство, что символ имеет «смысл», символизирует о наличии смысла у бытия, у жизни. В традиционном искусстве содержится внутренний смысловой импульс, тот универсальный ритм в динамическом развитии, который определяет жизнь природы и человека. Обращение к ретроградным, дохристианским формам бытия в сегодняшней культурной ситуации означает обращение к антихристианским формам бытия, к «символике Антихриста». Этот путь не к традиции, а к «контр-традиции», призванной послужить орудием той «духовности наизнанку», которую мы имеем сегодня в массовой культуре.

Было бы ошибкой выводить традиционное искусство из «фольклора». Здесь передача угасающих символов является совершенно сознательным деянием последних представителей древних традиционных форм, которые стоят на пороге исчезновения. Здесь можно согласиться с Рене Геноном, который писал, что коллективное сознание сводится к памяти. Память способна выполнять функцию сохранения, каковой и наделён «фольклор», но совершенно не способна производить или разрабатывать что бы то ни было и, прежде всего, предметы традиции (3, стр. 53).

Понятно, что официальную и массовую культуру вполне устраивает реставрация внешней оболочки традиции, но речь здесь идёт о том, чтобы пробудить тот духовный источник, который лежит в её основе. Если естественный ход передачи традиции нарушен, необходимо её сознательное восстановление, то есть осознанное переживание тех смысловых глубин и духовных ценностей, которые лежат в основе традиционного искусства, усвоение его высоких стандартов. Даже если процесс духовной деградации общества уже принял неуправляемый и необратимый характер, поиск идентичности не теряет ценности для частного человеческого существования. Памятники традиционного искусства - матрица традиционной куль- туры, фиксация мировоззрения. Последовательность традиционного искусства - последовательность образа мысли. Мы не можем пройти весь путь, на котором был создан феномен, называемый традиционным искусством, но мы можем осознать его, ибо есть абсолютность смысла. Обратимся опять к М. Мамардашвили: «Человеческим сознанием опыт извлекается определённым образом, когда в том числе и неизвестные причины будут таковы, что он будет из них извлечён. Следовательно, если у меня есть форма, по какой извлекается любой осмысленный опыт, то я могу знать, не зная всего. Причём знать абсолютно. Без всякого спора». Исходя из этого, мы способны повторить тот же путь, что проделала когда-то мысль, постигавшая мир и воссоздавшая его в символе.